«Вифлеемъ - Дом Хлеба»
Выпуск 2 (апрель 2011)

Сущность обряда

В журнале «Церковь» уже отмечалось печальное явление охлаждения старообрядческого молодого поколения к своим родным обря́дам и обычаям. Явление это бесспорно печальное, вполне понятное в наши дни, особенно среди учащейся молодёжи. Со всех сторон, на всех перекрёстках громко кричат этой молодёжи о всевозможных отвлечённых материях, философских системах, о свободе дýха, свободной религии, и т. д. Действительно, трудно здесь молодому старообрядцу, подчас не мóгущему разобраться в этом отвлечённом хáосе, думать ещё об обря́дах, да ещё не только думать, а исполнять их, что уже значительно труднее, чем только предаваться размышлению. Обря́д кажется, по сравнению со всевозможными философскими системами и свободными религиями, таким маленьким, ничтожным, не стóящим внимания...
Прежде чем бесповоротно подписаться под этим приговором обря́ду, следует, по крайней мере, ещё раз проверить себя, так ли это, действительно ли, что обря́д не стóит того, чтобы его исполняли?
Попытаемся ответить на поставленный вопрос.

Что такое обря́д по существу? Каким óбразом он сформировался и что является его субстрáтом, его сутью?

В какой-либо области, - возьмём для простоты более узкую, например, механику, - произошло изобретение какой-нибудь машины. Первое время конструкция вновь изобретенной машины весьма примитивна, несовершенна, но потóм, путём практического опыта создаются различные детали, в отдельности важного значения, может быть, и не имеющие, а в общем обусловливающие применимость нового изобретения к практической жизни.
Здесь, в данном случае, сумма практического опыта, претерпев различные видоизменения, отливается в окончательную форму, в виде какого-нибудь подшипника или гайки.
То же самое происходит и в других областях человеческой жизни. Но только в этих областях, как например, в бытовой, и, тем более в религиозной, труднее проследить и установить взаимную связь между какою-либо потребностью и выработанным ею обычаем или обря́дом, которые можно сравнить с подшипниками и гайками, на которых движется наша внешняя и внутренняя жизнь.

Бытовой нáвык создал обычаи, которые благодаря своей видимой полезности всем понятны, и никто не вздýмает при нормальных условиях их нарушать. Следовательно, нет причины, почему бы им придавать обязательный характер; потому в понятие обычая и не входит принцип неизменяемости, а раз обычай изменяем, обязательным для всех по этому самому он быть не может.
Совсем иначе обстоит дело в религиозной области. Здесь нет бросающейся в глаза непосредственной полезности, какая наблюдается в бытовой жизни. Благодаря различию в психологической организации людей, легко может случиться, что найдутся желающие изменить данный обря́д. Последнее является недопустимым по следующим условиям: Церковь есть общество людей, объединённых одною верою в Бóга, одними догмáтами; а раз это так, раз Церковь - общество, в ней должна быть известная дисциплина, без которой немыслимо никакое общество; потóм сплошь и рядом может ошибиться и тот индиви́д, который вздýмает переменить обря́ды, или, другими словами, изменить внешнее выражение религиозного чувства. Изменение одним членом Церкви религиозных обря́дов действует весьма заразительно на других, особенно на тех, кто ещё не установился в своих религиозных убеждениях. Чреватая событиями русская история даёт нам характéрный пример вышесказанного.
До злополучного патриаршества Никона на Руси в непоколебимости и неизменяемости обря́да никто не сомневался, но патриарх-новатор своею деятельностью разрушил это убеждение. Много зла причинил Никон своим искажением обря́дов, но не меньше, если не больше, он сделал зла также и тем, что хотел одним словом, одним рóсчерком пера уничтожить одни обря́ды и создать другие, хотел низвести обря́д в область явлений, созданных человеческой волей и ей подчинённых. Если стать относительно обря́да на точку зрения нашей современной интеллигенции, т. е., признать его малозначащим, то мы вскóре будем иметь столько же религий, сколько людей.

Святые отцы Церкви, конечно, хорошо понимали значение религиозного обычая как внешнего выражения религиозного чувства, и вполне понятно, что они дали этому обычаю свою сáнкцию, своё утверждéние, преобрази́в таким óбразом обычай в обря́д, обязательный для всех верующих.

О значении обря́да уже говорилось не раз на страницах журнала «Церковь», здесь же мы скажем несколько слов о значении обычая в русской жизни. В простонародной русской жизни обычай играет главную роль, служа или сильным стимулом, толкающим крестьянина на все те или другие поступки, или столь же могучим тормозом.
Начиная с рождения ребёнка, в крестьянской семье обычай вступает в свою роль премьера. Родители ребёнка знают, что они не могут предоставить новорожденному каких-либо удобств, и что появившийся новый член человечества будет, вероятно, возрастать на соске из чёрного хлеба; это за исключением тех случаев, когда новорожденный принадлежит к "деревенской буржуазии". Родители не смущаются этим, не терзаются, потому что так росли их деды, отцы и они сами, следовательно, это в порядке вещей, что и исключает массу житейских страданий.
Крестьянин женится. Он вперёд знает, что с ним после брака особых перемен не произойдёт, что разница будет только в числе рабочих рук в его семье, и поэтому не настраивает себя восторженно-ожидательным настроением, не старается всеми возможными для него силами сделать дни первого месяца своей супружеской жизни розовыми, благодаря чему и не наступает быстрого охлаждения, наблюдаемого так часто среди нашей интеллигенции, употребляя последний термин в общепринятом смысле, для которого самым страшным жýпелом при заключении брака являются так называемые «супружеские будни». С наступлением последних интеллигентские птенчики часто с ужасом рвутся из своего «уютного гнёздышка», превратившегося во время «будней» из счастливой Аркадии в самую обыкновенную квартиру, а иногда и просто комнату. Начинаются несогласия, объясняемые почти всегда несходством характеров, но никак не тем, что молодые люди до свадьбы слишком много думали о медовом месяце и совсем забыли о длинном ряде серых, будничных дней.
Эти дни при своём наступлении уже не скрашиваются супружескою любовью, под которой почти всегда подразумевается известное отношение мужчины к женщине, но никогда - естественное чувство доброжелательности, тёплого дружества человека к человеку, вытекающее из взаимной поддержки друг друга на терни́стом пути жизни.
Молодая крестьянская женщина, вышедшая замуж, довольно часто на второй или третий день после свадьбы идёт на полевые работы вместе с мужем. Заметим также, что большинство крестьянских браков заключается в конце июня и начале июля, т. е., в рабочую пору, когда бывают нужны лишние руки для тяжёлого крестьянского дела. Подобное практическое соображение нисколько не умаляет или оскорбляет тáинство брака, а, напротив, освящáет его, делает именно «тáинством», в противоположность большинству «интеллигентских» браков, заключающихся по так называемой «взаимной любви», сводящейся, в конце-то концов, к удовлетворению известных физиологических потребностей.

По этому же самому обычаю, простые люди, прожив жизнь (следует отметить, в большинстве случаев более длинную, и потому вполне логично предположить, более нормальную, нежели жизнь интеллигента), умирают.
Пóмните старушку-помещицу у Тургенева, которая по прочтении священником отходной имела достаточно силы воли и самообладания, чтобы достать из-под подушки рубль и расплатиться со священником за свою же отходную молитву!
«Да, удивительно умирают русские люди!» («Записки охотника», «Смерть»).
Здесь нет того чисто животного страха перед смертью, которым характеризуется в общем в наше время городская жизнь (если хотите, - болезнь интеллигенции). Правда, и в деревне, конечно, боятся смерти, но если можно так выразиться, боятся храбро, мужественно, или, вернее, боится одно тело, которому это весьма свойственно, но «дух бодр».

У современного интеллигента, как раз, всё наоборот: гораздо бóльшее место занимает агония дýха, психики, что, конечно, не служит доказательством того, что психика последнего (интеллигента) совершеннее и жизненнее психики простого русского человека.

Духóвная, психическая жизнь русского народа довольно богата, доказательством чему служат многочисленные народные обычаи и религиозные обря́ды. Вся же сила, мощь русской психики обнаружилась в ряде исторических событий в половине XVII в., получивших название «Великого русского раскóла».
У русских людей были свои традиции, свои обря́ды, векáми выработанные и которые вполне соответствовали психико-религиозным чувствам души́ русских людей.
Русская интеллигенция, получившая своё начало или, вернее сказать, несколько популяризовавшаяся у престола Преобразователя России, с самого начала пошла «западным путём».
Другими словами, русская интеллигенция, приняв вовсе не необходимые формы западной мысли, а также и повседневной жизни, совершила ошибку: избрала не совсем правильный путь и осудила тех, кто не пошёл за нею.
Кто может поручиться за то, что наша современная отсталость на пути прогресса есть не следствие монгольского ига, на которое принято сваливать многие несуразности текущей жизни, а есть прямое следствие психической ломки русского общества в середине XVII в. Неоспоримо, что Пётр I много, очень много сделал для России на почве культуры и цивилизации, но все наши историки признаю́т, что некоторые реформы Петра не имеют под собой разумной почвы, как, например, реформа бороды и платья. Условия нашего климата служат тому естественными доказательствами.

Выясняя значение обычая в жизни русских людей, мы этим хотели показать, что не меньшее имеет значение и обря́д в религиозной жизни народа. Обря́д не есть нéчто оторванное от жизни, условное, произвольно созданное волей человека, а напротив, он органически связан с жизнью, опытом которой он выработался и которую он сам же обслуживает.

Резюмируя всё вышесказанное, понятие обря́да можно определить следующими словами: обря́д есть узаконенный соответствующей властью обычай; последний же есть сумма опыта в данной области. Обычай в бытовой жизни, санкционированный гражданской властью, получает вид закона; обычай в религиозной жизни, получив санкцию от духóвной власти, становится обря́дом.
Гражданин, не исполняющий законов своего государства, терпит наказание, лишаясь тех или других прав; член Церкви, не исполняющий её обря́дов (законов), тем самым вычёркивает себя из списков её духовных детей.

И. А. Кириллов

* * * * * * *

ОБ АВТОРЕ

Иван Акимович Кириллов - православный старообрядческий писатель, экономист, автор крупных исследовательских работ, связанных со старообрядчеством, в которых, в частности, ставил задачу исследования связи старообря́дческой этики с развитием капитализма в России.
В 1911-12 гг. сотрудничал в журнале «Старая Русь», опубликовал там ряд статей, был секретарём журнала и его представителем в Москве. В 1920-х гг. отошёл от церковно-общественной деятельности, занимался экономикой сельского хозяйства. С 1955 г. - доктор экономических наук. Был профессором Московского инженерно-экономического института.
Самые известные его сочинения - «Третий Рим» (М., 1914), «Правда старой веры» (М., 1916). Публикуемая статья есть глава из последней книги.

 

 




ПОИСК В ИНТЕРНЕТ
 
 

 
  ©  2004 –  Сайт «Чёрный монах»
Ссылка при цитировании обязательна
©  2010 –  «Вифлеемъ - Дом Хлеба»
Ссылка при цитировании обязательна
©  2004 –  Дмитрий Чапуровский
Ссылка при цитировании обязательна
  Flag Counter   Рейтинг@Mail.ru Рассылка сайта 'Чёрный монах' Студия ARST Project