Житиé
преподóбной мáтери нашей
Марии Еги́петской,
написанное Софрóнием,
архиепи́скопом Иерусали́мским

«Тайну цареву следует хранить, а делá Бóжии возвещáть - это славы достойно». Вот так сказал áнгел Тови́ту после славного прозрéния ослепших очéй его.
Не хранить тайн царевых - пáгубно и ковáрно, а умалчивать о преслáвных делах Бóжьих - значит беду приносить душé. Поэтому и я боюсь умолчать о делах Бóжьих, пóмня о муках раба того, который получил от господина талáнт и в землю его зарыл, а дохода от него не получил.
Святóй рассказ этот слышал я и никак не могу его скрыть. И пусть никто из вас не станет мне не верить, услышав написанное здесь, не подумает, что я возгорди́лся словами этими, поражаясь чуду этому великому. Не стану же я лгать о святы́х. Если же найдутся такие, кто прочтет эти книги и, возвы́шенным словам их удивляясь, не захочет им поверить, то пусть сми́луется над такими Госпóдь: таковы́е ведь, думая, что нéмощен человек, неправдоподобным считают то, что говорим мы о людях.
Но уже пора мне начать повествовáние о вещи преди́вной, случившейся во времена наши.

Был стáрец в одном из палестинских монастырéй, житиéм своим и речами украшен и с самого раннего возраста - монáшескими обы́чаями и дея́ниями и свящéнным сáном облечён. Зосимой именовался тот стáрец.
И пусть не подумает кто-либо, что то был Зосима-ерети́к: этот Зосима был правовéрный, всякий пост соблюдал и благи́е дела творил, и все заповéданное хранил. Никогда не отступал от того, чему учили святы́е слова, и вставая и ложась, занимаясь каким-либо делом, и пищу вкушая, если можно назвать пищей то, чем он питался, одно лишь дело твори́л не умолкая - постоянно пел псалмы́.

С младенческих лет отдан он был в монасты́рь и 50 лет пробыл в нём. Вот так живя в монастырé, помы́слил он, говоря сам себе: «Есть ли монáх на свете, могущий явить мне образец жития́, которого я не достиг? Может ли муж отыскаться в пýстыне лучше меня?».
И когда размышлял так стáрец, предстал перед ним áнгел Госпóдень и сказал ему: «О Зосима! Великó подви́жничество твоё среди людей, но никто же не совершéнен. Так узнай же, сколько есть иных способов спасéния. Выйди из земли этой, как Авраам из дома отца своего, и пойди в монасты́рь, расположенный на Иордане».

Стáрец же тотчас покинул монасты́рь свой и пошёл вслед возвести́вшему.

* * *

Пришёл он, ведóмый волей Бóжьей, в Иорданский монасты́рь. Постучал в ворота, и повéдали игýмену. И, войдя, поклонился Зосима по обы́чаю монáшескому.
Спросил его игýмен: «Откуда ты, брат, и зачем к нам, нищим, пришел?».
Отвечал же Зосима: «Откуда пришёл - не спрашивай меня, и́бо пришёл я пользы рáди. Слышал я о дея́ниях ваших великих и достохвáльных, способных приводить дýши к Христý, Бóгу нашему».
Сказал ему игýмен: «Один Бог, брат мой, исцеляет человеческий род. Пусть он научит и тебя и нас и настáвит тебя на полезные делá».
И когда сказал так игýмен Зосиме, поклонился Зосима и, помоли́вшись, произнёс: «Ами́нь!». И остался в монастырé.

Видел Зосима стáрцев, дея́ниями и делами сияющих, пение их было непрестáнно, и все ночи простаивали они на моли́тве, и в руках их всегда было дело, и псалмы́ в устах их, а пустых разговоров у них не бывало, заботились же они о том, чтобы мертва была плоть их.
Пищей же им служили словá божéственные, тело же питали хлебом и водою. Видя это, удивлялся Зосима и слéдовал им в подви́жничестве.

Когда прошло немало времени, приблизились дни святóго постá.

Ворота монастыря́ были затворены и не отворялись никогда: безлюдно было то место и труднодоступно и неизвестно простым людям.

Был же такой обы́чай принят в монастырé, рáди которого Бог и привёл сюда Зосиму. В первую неделю постá служил свящéнник святýю литургию́, и все причащались святы́х тайн пречи́стого тéла и крóви Гóспода нашего Исýса Христá и еды мало вкушáли. Потóм же, собравшись в церкви, вознося́ моли́твы и преклони́в колени, целовали друг друга и игýмена и после моли́твы открывали ворота монасты́рские, стройно распевая псалóм: «Госпóдь - свет мой и спаситель мой, кого мне бояться? Госпóдь - защитник жизни моей, кого устрашýсь?», и далее псалóм тот распевая, выходили все, одного или двух братьев оставив, чтобы охраняли они монасты́рь. Не было в нем ничего, на что покуси́лись бы воры, но не должна церковь оставаться без службы.
Каждый из них брал с собою пищу, какую хотел: один - немного хлéба, другой же - немного инжи́ра, инóй же - фи́ники, другие же - чечеви́цу, размоченную в воде, а другие - вообще ничего не несли, только тело своё и рýбище, на нём одетое. И когда тело их требовало, то питались былием и травою, росшей в пýстыне.
И переходили они Иордан и расходились в разные стороны, и не знали друг о друге, как кто из них пости́тся и как подвизáется. И если кто видел друга своего, к нему направляющегося, то сворачивал в сторону, и каждый пребывáл сам по себе, безпрестáнно славослóвя Бóгу.
Так проводили они весь пост, в монасты́рь же возвращались в воскресение, предшествовавшее воскресению Христóву, в день, в который прáзднество Цветное наступает в церкви. Возвращались с плодами пóдвига своего и осознавая каждый, что совершил он. И никто никого не расспрашивал, как он потрудился.
Так было уставлено в монастырé том.

Тогда и Зосима по обы́чаю монасты́рскому пришёл на Иордан, взяв с собою немного пищи для удовлетворения нужды телéсной, и установленную службу совершáл, бредя́ через пýстыню.
И ел по необходимости, когда тело того требовало, и спал мало, лёжа на земле. Чуть свет снова вставал и продолжал свой путь, надеясь, углубившись в пýстыню, обрести́ там хотя бы одного святóго отцá, живущего в ней и постя́щегося.
И всё усиливалось его желание.

* * *

Когда проброди́л он ужé восемь дней, остановился он как-то в шестом часу дня и, обрати́вшись на восток, твори́л обычную моли́тву.
Ежечасно прерывая свой путь ненадолго и отдыхая, пел он [псалмы́] и клал поклóны. И когда так стоял и пел, увидел справа от себя словно бы тень, напоминающую человека.
Спервá Зосима испугался, думая, что это видéние бесóвское. И затрепетáл, и осени́л себя крéстным знáмением, и, преодолев страх, перестал бояться.
Уже кончал он свою моли́тву, когда, обрати́вшись лицом на юг, поднял взор и увидел, что идёт кто-то, нагóй и чёрный с виду от солнечного загара, волосы же на голове его были белы, словно шерсть, и коротки так, что едва достигали шеи.
Увидев это, Зосима обрадовался ди́вному томý видéнию и направился в ту сторону, где двигалось ви́денное им, и радовался радостью вели́кой, ибо не видел во все те дни ни человека, ни птицы, ни зверя, ни гада.

Когда же и тот увидел издали Зосиму, то пустился бежать, удаляясь в глубь пýстыни. Зосима же, словно забыв свою старость и усталость от пути, поспешáл, желая догнать убегающее. Тот же убегал, а этот преследовал. Быстро шёл Зосима, но ещё быстрее убегавший.
И когда приблизился к нему Зосима настолько, что можно уже было расслышать голос, то начал кричать, со слезами обращая к нему такие слова: «Зачем от меня, стáрца грéшного, убегаешь, раб истинного Бóга, рáди которого в пýстыне этой живёшь? Подожди меня, грéшного, и недостóйного, и нéмощного. Даруй мне, стáрцу, твою моли́тву и благословéние, как и я, рáди Бóга, не отторгáю от себя никого и никогда».
В то время, когда Зосима говорил так со слезами, идя и говоря при этом, оказались они у русла сухого потока, - не знаю, тёк ли поток тот когда-либо.

* * *

Когда же дошёл до того мéста убегавший, то поспешно спустился до противоположного склона, Зосима же, устав, не в силах был больше идти и остановился на другой стороне ложби́ны и смешал со слезами слёзы и рыдание с рыданием.
Тогда тело убегавшее возопи́ло громко и сказало ему: «Áвва Зосима, не могу, обернувшись, предстать перед лицом твоим: ибо я женщина, нагáя и босая, как видишь, и срам тéла моего не покрыт. Но всё же, если хочешь одарить жену грéшную моли́твой, то брось мне одея́ние, которое носишь, чтобы прикрыла я свою нéмощь женскую, и тогда обернусь к тебе и моли́тву приму от тебя».
Тогда затрепетáл тéлом Зосима и ужаснýлся рáзумом, услышав, что назвали его по имени, и сказал сам себе: «Она меня по имени не назвала бы, если бы не была прозорли́ва». И сделал тотчас же, о чем просила его, сняв ри́зу вéтхую и драную, что носил на себе, бросил ей и отвернул лицо своё от неё. Она же, взяв ри́зу, обернула ею тело и прикрыла с обеих сторон то, что подобáло скрыть бóлее, чем другие части тéла.

Повернулась она к Зосиме и сказала ему: «Что тебе вздумалось, áвва Зосима, повидать грéшную жену и чему хочешь у неё научиться, что не поленился такие трудности перенести?».
Он же, преклони́в колени свои, просил, как подобáет, благословéния.
Так же и она поклонилась ему, и лежали оба на земле, прося благословéния друг у друга. И ничего не было слышно произносимого ими, кроме: «Благослови́ меня».
И когда так прошло немало времени, сказала она Зосиме: «Тебе бóлее, чем мне, подобает моли́тву твори́ть. Ты ведь свящéнническим саном почтён, ты ведь алтарю́ Бóжьему многие годы предстои́шь и многократно святы́е дары́ Гóсподу приносишь». Эти слова привели Зосиму в ещё бóльший страх, и вострепетáл стáрец и покрылся пóтом, и застонал, и голос его стал прерываться.

Обратился он к ней едвá слышным голосом: «О мать духóвная! Так как ты к Бóгу бóлее меня приблизилась и в бóльшей мере умертвила себя для всего мирскóго, то и проявляется тебе дарованный дар: меня по имени зовёшь и свящéнником называешь, хотя никогда не видела. Поэтому лучше ты сама благослови́ меня Гóспода ради и даруй моли́тву мне, нуждающемуся в твоей помощи».
Уступив просьбе его, отвечала она стáрцу: «Благословéн Бог, желающий спасéния рóда человеческого».
Зосима же отвéтствовал: «Ами́нь».
И поднялись оба с земли. Она же спросила стáрца: «Чего рáди ко мне, грéшнице, пришёл ты, человек Бóжий? Почему захотел увидеть женщину нагýю, вся́кой добродéтели лишённую? Однако благодáть Святóго Дýха наставила тебя, чтобы оказал ты мне одну услугу, на пользу тéлу моему. Скажи же мне, óтче: как христиане живут теперь? Как цари? Как церковь?».
Зосима же отвечал, говоря: «Моли́твами вашими святы́ми мир совершéнный даровáл Бог. И приступи к моли́тве, старица, и помолись за весь мир Гóспода рáди и за меня грéшного, да не останется безплодным моё хождение по пýстыне».
Она же ответила ему: «Тебе достóйно, áвва Зосима, имеющему свящéннический чин, за мир и за всех моли́ться, и́бо это и поручено тебе. Однако вéлено нам других слушаться, и сотворю́ то, что вели́шь ты».

И сказав так, повернулась она к востоку и, глаза возведя́ к небу и рýки воздéв, начала шептать.
Слов её нельзя было разобрать. Поэтому Зосима ничего из той моли́твы не уразумéл, стоял, как сказал я, трепещá и в землю гля́дя и ни слóва не произнося́. Клялся Бóгом, говоря: «Когда наблюдал я за ней, творя́щей долгую моли́тву, то, немного приподнявшись от поклóна своего, увидел, что стои́т она на воздухе приблизительно на локоть от земли». Тогда же, видев это, Зосима еще более испугался и пал на землю, и покрылся испáриной, и ничего не говорил, кроме как: «Гóсподи, поми́луй!».
Лёжа на земле, стáрец терзáем был сомнением: «А что если привидение это и моли́твой искушает меня?». И обернулась к нему женщина, и подняла его с земли и сказала: «Почему, áвва Зосима, сомнения одолевáют тебя - не привидение ли я? Нет молю тебя, блажéнный, пусть будет, человек, известно тебе, что я женщина грéшная и крещéнием огражденá, а не привидение, и есть я земля, и пыль, и прах, всё во мне плотскóе, никогда не мыслю о духóвном».
И сказав это, осенила крéстным знáмением и лоб, и глаза, и уста, и грудь, говоря так: «Áвва Зосима! Да избавит нас Бог от дья́вола, от поношéний его, и́бо постоянно боремся мы с ним».

Слыша это и видя, упал стáрец к ногам её, говоря со слезами:
«Заклинáю тебя Христóм Бóгом нашим, родившимся от Дéвы, вó имя Которого наготý эту переносишь. Не скрой от меня жития́ своего, но обо всём повéдай мне, чтобы всем стало я́вным величие Бóга. Расскажи мне обо всём, Бóга рáди. Не похвальбы́ рáди расскажи, а чтобы повéдать мне, грéшному и недостóйному.
Вéрую я Бóгу моему, с именем Которого живёшь ты, что того рáди и надоýмил меня прийти в пýстыню эту, чтобы было я́влено всё о тебе. И нет никакой возможности нашей нéмощи спорить с предначертáниями Бóжьими. Если бы Христóс наш не пожелал, чтобы узнали о тебе и о пóдвиге твоём, то и тебя бы не показал и меня не подви́гнул бы на такой путь, никогда не хотевшего и не мóгшего выйти из кéльи своей
».

И многое другое говорил Зосима, и ответила женщина ему:
«Стыжýсь я, отец, о посты́дных делах моих рассказать. Но раз уже ты наготý тéла моего видел, то обнажý перед тобой и делá мои, чтобы ты понял, какой стыд я испытываю и какого срáма испóлнена душа моя. Не похвальбы́ рáди, как сказал ты, но и сама того не желая, расскажу я о своей жизни.
Была я сосудом, избрáнным дья́волом. Знай же, если я начну рассказывать тебе о жизни своей, то захочешь ты бежать от меня, как бегут от гáдюки, ибо невозможно слышать ушам, какое непотрéбство я твори́ла.
Однако говорю, ни о чём не умáлчивая, заклинáя тебя прежде всего непрестáнно моли́ться за меня, чтобы обрелá я ми́лость в день Сýдный
».

* * *

Когда же стáрец стал настойчиво со слезами упрашивать её, начала она рассказ, так говоря:

«Я, господин, рождена была в Египте, и когда были ещё живы мои родители и было мне 12 лет, то пренебреглá я их любовью и ушла от них в Александрию. И с тех пор как деви́чество своё оскверни́ла, стала я безудержно и ненасытно предаваться любодея́нию.
Стыдно мне вспоминать об этом безчестии и рассказывать, но так как сейчас повéдаю тебе, узнаешь ты о невоздéржанности плóти моей. 17 лет и бóлее я так поступала, всем безотказно тело своё предлагая и плáты за это не беря. Такова истинная правда. А хотевшим меня одари́ть - возбраня́ла.
Так придумала я поступáть, чтобы многие приходили ко мне задáром и удовлетворяли пóхоть и вожделéние моё. Не подумай, что я была богатой и потому не брала платы: жила я в нищете, хотя немало льна пряла, и была неудержи́ма в своём желании всегда пребывáть в грязи и считала жизнью то, что постоянно ублажáла вожделéние телéсное.

Так я и жила и увидела как-то в пóру жáтвы множество мужчин - ливийцев и египтян, - направляющихся к морю.
Спросила я одного из встретившихся мне и сказала ему: „Куда так спешат эти люди идущие?".
Он же ответил: „В Иерусалим, на праздник Воздви́жения святóго честнóго крестá, который скоро настанет".
Сказала я ему: „Возьмут ли меня с собою, если вдруг я поеду с ними?".
Он же отвечал: „Если есть у тебя деньги на проезд и еда, то никто тебе не воспрепя́тствует".
Я же сказала ему: „По правде говоря, брат мой, ни денег, ни еды не имею, однако пойду и взойду с ними на корабль, и будут кормить меня, сами того не желая, и́бо тело своё отдам им в уплату". Захотела я, óтче, поехать бóлее всего потому, что рассчитывала найти многих услади́телей телу моему.
Сказала же тебе, óтче Зосима, не принуждай меня рассказывать о позоре моём: ведь знает Госпóдь, что сама ужасáюсь, оскверня́я тебя и воздух своими словами
».

Зосима же, слезами орошáя землю, отвечал ей:
«Говори, Гóспода рáди, мать моя, говори и не прерывай свой полезный рассказ».

* * *

Она же к сказанному ранее добавила следующее:

«Тот же юноша, услышав бессты́жие словá мои, засмеялся и отошёл. Я же, бросив прялку, которую и́зредка носила с собой, поспешила к морю, куда шёл и юноша.
И увидела стоя́щих на берегу моря десять или бóлее молодых мужчин. Я же обрадовалась, увидев, что они развя́зны с виду и речами и подойдут для удовлетворения моей пóхоти.
Другие же ужé на корабль взошли. И по своему обы́чаю я, подбежав к ним, сказала: „Возьмите меня с собой туда, куда вы идёте. Не окажусь я вам бесполезной", и ещё многие словá им сказала, так что всех заставила рассмеяться. Они же, видя мое безсты́дство, взяли меня с собой, ввели на свой корабль, и оттуда начали мы плавание.

Как же я тебе, óтче, остальное расскажу? Какой язык произнесёт или какое ухо способно слышать о творимых мною грязных делах в пути и на корабле: даже когда и не хотели они, заставляла я их предаваться безстыдным делам любострáстным, о которых и можно и нельзя говорить, в которых была я наставница окая́нным своим телом.
И теперь - поверь мне, óтче, - удивляюсь, как стерпело море любодея́ние моё, как не развéрзла земля пасть свою и живой не свела меня в ад, меня, соврати́вшую столько душ.
Но думаю, что на покая́ние моё надеялся Бог, не желает ведь он смерти грéшникам, но долго и терпеливо ожидает моего обращéния к себе.

Так вот с усéрдием добрались мы до Иерусалима.
И сколько дней оставалось до праздника, столько дней я творила свои делá, и ещё того хуже. И оказалось мне недостаточно бывших со мной на корабле и в пути, но и других многих горожан и приезжих привлекла к себе и оскверни́ла.

Когда же приблизился светлый праздник Воздви́жения честнóго крестá, я, как и прежде, шля́лась, уловля́я дýши юных.
И увидела рано утром, что все идут в церковь. Пошла и я вместе с идущими. И пришла с ними и вошла в церковный притвóр. И когда настал час святóго воздви́жения крестá, сказала я сама себе: „Если меня и оттолкнут, то постараюсь - а ну как войду с народом".
Когда же подошла я к дверям церкви, в которой покóится животворя́щее дрéво, то с усилием и в отчаянии попыталась я, окая́нная, войти в неё. Но едвá вступила я на порог дверей церкóвных, как все безпрепятственно входили внутрь, меня же останавливала нéкая Бóжия сила, не давая мне войти: и снова попыталась войти и была далеко отри́нута от дверей.
Одна осталась я стоять в притвóре, думая, что всё это из-за моей женской слабости.
И снова, смешавшись с другими, пробивалась я, работая локтями. Но безплодно было моё старание: снова, когда несчастная моя нога коснулась порога, всех приняла церковь, никому вход не возбраня́я, меня же не приняла. Словно мнóжество вóинов было приставлено вход собой заслони́ть, так и мне препятствовала нéкая сила Бóжия, и снова очутилась я в притвóре.

Вот так трижды или четырежды мучилась я и старалась, и поэтому, не в силах ни пробиться, ни сносить толчки, отошла и стала в углу пáперти церкóвной.
И когда поняла я, чтó мешает мне увидеть животворя́щий крест, сновидéние снизошлó на óчи сéрдца моего, показывая мне, что грязь поступков моих препятствует мне войти. И начала я плакать, и рыдать, и бить себя в грудь, и вздыхать из глубины сéрдца, проливая слёзы.
Плача на том месте, где стояла, взглянула я перед собой и увидела икону пречи́стой Богорóдицы, и обратилась к ней: „Дéва Влады́чица, родившая во плоти Бóга Слóво, знаю я, что не подобáет и непристóйно мне, сквéрной и блудни́це, взирáть на честнýю икóну твою, Приснодéвы, и́бо душа и тело моё нечи́стые и сквéрные. И по заслугам мне, блудни́це, быть ненави́димой и мéрзкой перед честнóй твоей икóной. Но, однако (так как слышала я, что Бог принял óблик человеческий тогó рáди, чтобы “призвать грéшников к покая́нию”), помоги мне одинокой, не имеющей никакой помощи: повели́, чтобы было мне разрешено войти в церковь, не запрети́ мне увидеть дрéво, на котором был распят во плоти Бог, „отдавший кровь свою за моё избавлéние". Сделай так, Влады́чица, чтобы открылись передо мной двери для поклонéния святóму крестý. И будь ты за меня надёжной поручи́тельницей перед рождённым из тебя в том, что уже никогда плóти моей не оскверню́ плотской сквéрной. Но когда увижу дрéво крестá Сына твоего, отрекýсь от мира этого и тотчас уйду, куда наставишь меня пойти, став поручи́тельницей моей".
И когда сказала я это, то, словно бы нéкую весть получив, ощутила, как разгорается во мне вера, и с надеждой на милосéрдную Богорóдицу шагнула с мéста того, на котором стояла, моля́сь. И направилась снова в церковь, смешавшись с входящими, и ужé не было никого, кто оттолкнул бы меня; никого, кто бы помешал мне войти в церковь.
Охватил меня трéпет и ужас, и поклонилась я, вся дрожа.
Потóм дошла я до дверей, прежде для меня закрытых, и без труда вошла внутрь. И сподóбилась увидеть честнóй животворя́щий крест и познáла тайну Бóжию и то, как готов Он принять кáющегося, упала на землю и поцеловала святóе дрéво, и вышла, и́бо хотела быть пóдле поручи́тельницы моей.

Пришла я на то место, на котором кля́тва моя как бы была запечатленá, и, колени преклонив перед икóной пресвятóй Богорóдицы дéвы, обратилась к ней с такими словами:
„Ты, Богорóдица Влады́чица, благословéнная госпожа моя! Твоё ко мне человеколюбие в том, что не показались тебе отвратительными мольбы́ мои, недостóйной. Увидела я вои́стину твою славу, не презрéла меня, блудни́цу. Слава Бóгу, через тебя принимающего покая́ние грéшных! О чём ещё могу я, грéшница, подумать, о чём сказать? Настало уже время, Влады́чица, свершить мне обещанное и поручение твоё принять. И теперь повели́ мне и напýтствуй меня. С этих пор будь мне настáвницей к спасéнию, ведя на путь спасéния".
Едвá произнесла я эти словá, как услышала голос, доносящийся и́здали: „Если Иордан перейдёшь, то обретёшь полный покой".
Я же, тот глас услышав и поверив, что ко мне обращён был тот глас, заплакала, запричитáла и возопи́ла к Богорóдице: „Госпожа Богорóдица, не оставь меня!"

И так, рыдая, вышла из притвóра церкóвного и быстро пошла.
Увидел меня, идущую, нéкто и подал мне три медякá, сказав: „Возьми, мать моя!". Я же, взяв их, купила три хлéбца и спросила продававшего хлеб: „Человек, скажи, где дорога на Иордан?". Узнав дорогу в ту сторону, вышла из города и быстро пошла по дороге, плача, и в пути провела весь день.
Был уже второй час дня, когда увидела крест, и уже на заходе солнца дошла до цéркви святóго Иоанна Крести́теля близ Иордана. И поклони́вшись цéркви, спустилась к Иордану и, омыв лицо и рýки святóй водой, причасти́лась пречи́стых и животворя́щих тайн в цéркви Предтéчи, и съела половинку хлéбца, и испила воды из Иордана, и ту ночь проспала на земле. Наутро же, найдя ладью́, переехала на другой берег Иордана и снова помоли́лась Богорóдице-настáвнице: „Научи меня, Госпожа, как тебе самóй будет угóдно". И пошла в эту пýстыню.
И с тех пор и до сегодняшнего дня „удали́лась, скитая́сь в этой пýстыне, надеясь на Бóга, спасающего меня от волнений душéвных и бурь, меня, обратившуюся к нему"
».

* * *

Сказал же ей Зосима:
«Сколько же лет прошло с тех пор, как ты в пýстыню эту пришла?».
Она же отвечала:
«Думаю, что 47 лет ми́нуло, как вышла я из Святóго города».

Спросил Зосима её:
«Что же нашла и что находишь в пищу себе, о госпожа моя?».
Она же отвечала:
«Два с половиной хлéбца принесла я с той стороны Иордана, которые понемногу зачерствели и высохли, и понемногу вкушáла от них, находясь здесь многие годы».

Сказал же Зосима:
«Как же не болéя пробылá ты столько лет, никаких невзгóд не испытав от внезапной перемены жизни своей?».
Она же отвечала:
«Меня теперь спрашиваешь ты, óтче Зосима, но если я вспомню о всех тех напáстях, которые перенесла, и мыслях, которые ввергáли меня в соблáзны, то боюсь, что снова ими же оскверненá буду».

Сказал Зосима:
«Госпожа моя! Ничего не утаи́, молю́ тебя, ничего не скрой от меня, и раз уж начала, то обо всём и повéдай».
Она же сказала ему:
«Поверь мне, áвва Зосима, 16 лет пробыла я в этой пýстыне, словно со зверями лю́тыми борясь со своими пóмыслами.
Когда стала эту пищу употреблять, то хотелось мне мяса и рыбы, как бывало в Египте. Хотелось мне винá, любимого мною; много ведь пила винá, когда жила в мирý. Здесь же и воды́ не могла напиться и приходила в я́рость, не в силах терпеть лишéния. Одолевали меня стрáстные желания петь разгýльные песни - влеклó меня к песням бесóвским, к которым привыкла в мирý.
Но затем, прослези́вшись, в поры́ве благочéстия била себя в грудь и вспоминала обéты, которые дала, входя в эту пýстыню, и мысли, с которыми обращалась к икóне святóй Богорóдицы, поручительницы моей. И жаловалась ей и моли́ла её отогнать от меня пóмыслы, иссуши́вшие окая́нную мою дýшу. Когда же я долго плакала и в рвéнии била себя в грудь, тогда вдруг виделся мне повсюду свет, меня озаря́ющий, и бурю сменяла тишина вели́кая.
И как тебе, áвва, расскажу о помышлéниях моих, побуждáвших меня к любодея́нию? Огонь разгорался в моём окая́нном сердце и всю меня распаля́л и порождáл во мне плотские желания. Но едвá такие мысли приходили ко мне, тут же бросалась я на землю и заливалась слезами, думая, что сама поручи́тельница моя стои́т рядом и истязáет меня за то, что преступи́ла я обéты, и за проступок этот обрекает на страдания. И не вставала бы я с земли, если бы пришлось, и день и ночь, пока не озаря́л меня блажéнный свет и отгонял все мéрзости.
И постоянно дýшу свою перед поручи́тельницей моей очищала, прося у неё помощи в постигшей меня беде. Была же она моей помощницей и побуждала меня к покая́нию. И так провела я 16 лет, претерпевáя безчисленные бéды. С тех пор и доны́не помощница та всегда помогает мне
».

Сказал же ей Зосима:
«А не нуждалась ли ты в пище и одежде?».
Она же отвечала:
«Когда хлéбцы те кончились за 16 лет, как ужé говорила я тебе, питалась я растениями и травами, и прочим, что находила в пýстыне этой. Одея́ния мои, в которых я перешла Иордан, изодрались и истлéли.
Многие тя́готы претерпела я от холода и от знóя, солнцем опаля́ема и в морозы замерзая и дрожа. Поэтому не раз, упав на землю, лежала я, безчýвственная и неподви́жная, многократно борясь с различными напáстями, бедами и пóмыслами.
И с тех пор и до ны́нешнего дня сила Бóжья разными путями хранила грéшную дýшу мою и моё тело. И только думаю я: от какого зла избавил меня Госпóдь, и́бо имею я пищу неистощи́мую, надежду на спасéние моё, питаюсь и одеваюсь словом Бóжьим, всё в себе содержащим, и́бо „не хлебом же еди́ным жив будет человек", и „если не имею покрóва, то камнем оденусь", ибо совлеклá с себя грехóвные одежды
».

Услышав, что употребляет она словá кни́жные - от Моисея, от Иова и от псалмóв, - спросил её Зосима:
«Не училась ли ты, госпожа моя, грамоте и псалмам?».
Она же, услышав это, улыбнулась и отвечала ему:
«Поверь мне, óтче, не видела я ни одного человека с тех пор как перешла Иордан, только твоё лицо вижу сегодня, не видела ни зверя, ни какого-либо живого существá.
Грамоте же никогда я не училась и не слышала никогда ни поющего, ни читающего. Но слово Бóжье живое наставляет человека умý-рáзуму.
На этом я и окончу свой рассказ. И теперь заклинáю тебя воплощéнием слóва Бóжьего: моли́сь за меня, блудни́цу, Гóспода рáди
».

* * *

Когда сказала она так и речь свою закончила, хотела снова поклони́ться стáрцу, но стáрец со слезами возопи́л:
«Благословéн Бог, творя́щий великое, и стрáшное, и ди́вное, слáвное и несказýемое, чему нет числа! Благословéн Бог, показавший мне, сколько дарует он боящимся Егó! Пои́стине, Гóсподи, не оставляешь ты, боящихся Тебя!». И хотел снова ей поклони́ться.
Она же, ухватив стáрца, не дала ему поклони́ться и сказала:
«Всё, о чём слышал ты, óтче, заклинáю тебя Исýсом Христóм, Бóгом нашим, никому не рассказывать до тех пор, пока Бог не возьмёт меня от земли. Ны́не же иди с ми́ром и на следующий год снова увидишь меня.
Сделай же, Гóспода рáди, то, о чём тебя попрошу: в пост будущего года не переходи через Иордан, как это в обы́чае вашего монастыря́
».

Удивился Зосима, что сказала она ему об уставлéнии монасты́рском, но ничего другого не произнёс, только:
«Слава Бóгу, многое дающему любящим Егó».
Она же продолжала:
«Оставайся же, как сказала я тебе, отец Зосима, в монастырé. И когда захочешь ты из него выйти, то не сможешь этого сделать.
В святóй же Великий четверг, в день тáйной вечери, вложи в святóй сосуд от животворя́щего тéла и крóви Христá, Бóга нашего, и принеси мне. И подожди меня на том берегу Иордана, который ближе к селениям, чтобы могла я прийти и причасти́ться святы́х тáинств.
С тех пор как причасти́лась в цéркви Предтéчи и перешла Иордан, досéле я не приобщалась и теперь хочу причасти́ться. Поэтому прошу тебя, не ослýшайся слов моих, а принеси от Бóжьей животворя́щей тáйны в тот час, когда Госпóдь учеников Бóжьих на вечере причáстниками сотвори́л.
Иоанну же, игýмену монастыря́, в котором ты подвизáешься, скажи: „Следи за собой и стадом своим": в совершаемых вами делах есть и такие, что требуют исправлéния. Но не хочу, чтобы ты сказал ему об этом сейчас, но лишь когда повели́т Госпóдь
».
Сказав это, стáрцу промолвив: «Моли́сь за меня», она снова удали́лась в глубь пýстыни.

* * *

Зосима поклони́лся и поцеловал то место, на котором стояли нóги её, воздáл хвалý и слáву Бóгу и возвратился, хваля́ и прославляя Христá, Бóга нашего.
Пройдя через пýстыню, пришёл он в монасты́рь в тот же день, когда возвращались и другие монáхи.

В этом году он обо всём умолчáл, не смéя никому рассказать о том, что видел, и в душé моли́л Бóга ещё раз показать ему желáнное.

* * *

Печалился он и тяготи́лся продолжительностью года, желая, чтобы ми́нул он как один день. Когда же настало время первой недели Вели́кого постá и по обы́чаю монасты́рскому все прóчие монáхи вышли из монастыря́ с песнопéниями, слёг Зосима в горя́чке и остался в монастырé.
Вспомнил он, что сказала ему преподóбная: «Захочешь ты выйти и невозможно тебе будет». И через несколько дней выздоровел от недýга. И пребывáл в монастырé.

* * *

Когда же возвратились монáхи, и настал день тáйной вечери, сделал Зосима, что было повелено ему - положил в небольшую чашку святóго тéла и крóви Христá, Бóга нашего. Положил на блюдо немного инжи́ра и фи́ников и немного чечеви́цы мочёной. И поздним вечером пошёл и уселся на берегу Иордана, ожидая преподóбную.
Но святóй все не было; Зосима же подрёмывал, однако пристально вглядывался в сторону пýстыни, мечтая увидеть желаемое.

И сказал сам себе стáрец: «А что если прегрешéния мои препятствуют ей прийти, или же пришла она и, меня не найдя, возвратилась?». Говорил он так, вздыхая, и прослези́лся, и, глаза свои возведя́ на небо, моли́л Бóга со словами: «Не лиши́ меня, Влады́ка, возможности снова увидеть её, чтобы не ушёл я отсюда ни с чем, укоря́я себя за свои прегрешéния».
Пока он так моли́лся со слезами, другая мысль пришла ему на ум, и сказал он себе: «Что же будет, если придёт она, а ладьи́ не окажется, чтобы переплыть Иордан и прийти ко мне, недостóйному? Увы́ мне, кто же меня и впрáвду лишил такого блáга?».

* * *

Так размышлял стáрец, но вот преподóбная жена пришла и остановилась на том берегу Иордана, откуда пришла. Зосима же встал, радуясь, и веселясь, и слáвя Бóга, но его не оставляла мысль, что не сможет она Иордан перейти.
И, взглянýв, увидел (была очень светлая лунная ночь), что она, осени́в Иордан крéстным знáмением, легко пошла по верху воды́ и приблизилась к нему. Когда же Зосима собрался поклони́ться ей, запрети́ла ему, ещё когда шла по воде, воскли́кнув: «Что твори́шь, áвва, ведь ты иерéй, носящий святы́е дары́!».

Сойдя с воды́, сказала она стáрцу: «Благослови́, óтче, благослови́!».
Он же отвечал ей с трéпетом, и ужас охватил его от увиденного им чýда. И сказал он: «Пои́стине правду возвести́л Бог, говоря: „Уподóбитесь Бóгу, очищаясь от грехá, как только возможно"». И добавил: «Слáва тебе, Христé Бóже, показавшему мне на примере своей рабы́, насколько я далёк от совершéнства».

И когда сказал он так, велéла женщина ему читать «Вéрую во еди́наго Бóга...» и «Óтче наш». И после моли́твы, поцеловал её стáрец в уста.
Причасти́вшись святы́х тайн и к небу руки воздéв, вздохнула она и сказала: «Ны́не отпускаешь рабý свою, Влады́ка, по словам своим с ми́ром, и́бо видели глаза мои спасéние Твоё, которое Ты уготовал пред лицом всех людей».

И снóва обратилась к стáрцу:
«Ещё, áвва Зосима, и другое моё желание исполни. Иди сейчас в монасты́рь свой с ми́ром, Бóгом храни́мый, а на следующий год приходи на тот поток, где прежде с тобой беседовали; приди же, Гóспода рáди, приди и снова увидишь меня, как хочет того Госпóдь».
Он же отвечал ей:
«Если было бы возможно мне вслед за тобой ходить и постоянно видеть честнóе твоё лицо!».

И снóва обратился к ней:
«Исполни одну просьбу стáрца и вкуси́ немного пищи, которую я принёс тебе». И, сказав это, показал ей принесённое блюдо.
Она же концом пальца прикоснулась и взяла три зернá чечеви́цы. И сказала: «Достаточно этого для благодáти духóвной, которая хранит чистое естествó души́».

И снова сказала стáрцу:
«Молись за меня, Гóспода рáди, моли́сь и всегда вспоминай о грехóвности моей».
Он же поклони́лся ей до земли. И попросил её помоли́ться о цéркви, и о царé, и о себе самóм.

* * *

Помоли́вшись со слезами, она возвратилась назад.
Стáрец же стенáл и рыдáл, но не смел удерживать неудержи́мую.

Она же, снова осени́в знáмением Иордан, перешла его по верху воды́, как уже говорилось.
Стáрец же возвратился с радостью и стрáхом одержи́м, коря́ себя и печалясь о том, что не узнал и́мени преподóбной, но надеялся узнать его на следующий год.

Когда же ми́нул год, пришёл Зосима снова в пýстыню, как было в обы́чае, и поспеши́л увидеть преди́вное.

Бродя́ по пýстыне, увидел он приметы того сáмого разыскиваемого им мéста и стал озирáться направо и налево, словно искýсный охотник, ищущий, где бы улови́ть желаемую добычу.
Когда же нигде ничего не увидел, то начал причитáть и плáкать, и глаза возвёл к небу, моля́сь со слезами и говоря:
«Покажи мне, Влады́ка, сокрóвище некрадóмое, которое скрыл ты, Гóсподи, в пýстыне этой. Покажи, молю́ тебя, áнгела во плоти́, которого не достóин весь мир».

И так плáча и моля́сь, дошёл до того потока и стал на берегу.
И увидел на восточной его стороне преподóбную, лежащую мёртвой, и рýки ее связаны были, как подобáет, и к востоку обращенó было лицо.
Он же, подбежав, слезами умы́л божéственные её нóги, не смéя и прикоснуться к её телу.

* * *

Долго плáкал он и пел псалмы́, подобáющие этому случаю, и сотвори́л моли́тву погребáльную. И сказал сам себе:
«Подобает ли тело преподóбной предáть погребéнию, вдруг как это неугóдно ей будет?».

И пока он так размышля́л, обнаружил, что в изголóвье её было начéртано на земле:
«Погреби́, áвва Зосима, тело убóгой Марии на этом месте, верни́ прах прáху, а за меня Гóспода рáди моли́сь. - Умерла же она месяца марта по-египетски, а по-римски - первого апреля, в самую нощь мýки Спаси́теля, после причащéния от Бóжьей тáйной вечери».

Прочитав эту запись, стáрец прежде всего задумался: кто же написал это? Она же говорила, что не знала грамоты. Однако обрадовался он, что узнал имя преподóбной.
Понял он также, что когда на Иордане причасти́лась она пречи́стых тайн, то за один час преодолела весь путь и отошла к Гóсподу.

Прослáвил Бóга стáрец и, орошáя слезами землю и тело, говорил:
«Несчастный Зосима! Ужé настало время сверши́ть, что поведено, но как тебе копать, не имея ничего в руках?».
Сказав это, заметил он небольшой обломок деревца, валявшийся неподалёку. И, взяв его, начал копать. Но сухая земля не поддавалась труди́вшемуся стáрцу, он вспотел, копая, но ничего не мог сделать.

Глубоко вздохнýл он и, оглянýвшись, увидел огромного льва, стоя́щего над телом преподóбной Марии и лижущего её нóги.
Затрепетáл Зосима, испугавшись зверя. Затем, однако, успокоился, вспомнив, как говорила ему преподóбная, что никогда не видела ни еди́ного зверя.
Осенив себя крéстным знáмением, Зосима обрёл надежду, что благодаря́ силам, исходя́щим от лежащей, останется он невреди́м.

Лев же изъявля́л прия́знь к стáрцу, только что не целуя его.
Зосима тогда сказал льву:
«О зверь! Так как вели́кая эта жена велéла мне похорони́ть тело своё, а я стар и не могу копать, и́бо нет у меня моты́ги и очень далеко мне за ней идти, но покопай ты когтями своими, и предади́м земле тело преподóбной».
Лев же, услышав эти словá, передними лапами выкопал рóвик, достаточный, чтобы можно было прикрыть землёй тело преподóбной.

Похоронил её стáрец, слезами омочи́в тело её, и много просил её, чтобы она за всех моли́лась, и засыпал землёю тело её нагóе, ничем другим не прикрытое, кроме той ри́зы разóдранной, которую когда-то бросил ей Зосима.
И тогда разошлись оба: лев в пýстыню побрёл, словно овца; Зосима же возвратился в монасты́рь, слáвя и хваля́ Христá, Бóга нашего.

* * *

И придя в монасты́рь, рассказал всей брáтии, что видел и что услышал от неё, ничего от них не утаи́в.

Удивлялись монáхи, слыша о вели́чии Бóжьем, и со стрáхом и любовью поминáли преподóбную Марию.
Иоанн же игýмен обнаружил в монастырé то, что требовало исправлéния, как сказала преподóбная.

Умер же Зосима в том монастырé едва ли не ста лет.
Оставшиеся же там монáхи без записанного предáния рассказывали обо всём на пользу слушающим.

* * * * *      * * * * *      * * * * *

Я же, ýстный рассказ этот услышав, передал его письму и не вéдаю, чтобы кто-то другой написал житиé преподóбной лучше, чем я, - о таковы́х мне не приходит на ум - однако я как смог, так и написал.
Бог, творя́щий вели́кие чудесá и даруя вели́кие дары́ приходящим к Немý, пусть ниспошлёт благодея́ние читающим его и слушающим и повелéвшему записать пóвесть эту, чтобы сподóбиться хотя бы части достóинств этой блажéнной Марии, о которой рассказ этот, со всеми угождáвшими Бóгу во все временá видом своим и делами.

Воздади́м же и мы слáву Бóгу, царю вéчному, чтобы и нас сподобил ми́лость обрести́ в день сýдный.
Христý и Спáсу нашему, Гóсподу нашему подобáет вся слáва, честь и поклонéние.

 

 

ПОИСК В ИНТЕРНЕТ
 
 

 
 
 
   
 
 
Flag Counter
 
Top.Mail.Ru Яндекс.Метрика Рассылка сайта 'Чёрный монах'
Студия ARST Project